В этом году Воздушно-десантным войскам исполняется 95 лет – 2 августа 1930 года под Воронежем впервые с самолёта был десантирован взвод из 12 человек. Корреспондент penza.aif.ru Игорь Галилеев также служил в рядах ВДВ. Сегодня он вспоминает о двух годах своей срочной службы.
Первый день в Гайжюнае
Гайжюнай - местечко недалеко от Каунаса в Литве, где в 1990-м году располагалась мощная учебная дивизия ВДВ. В течение полугода там должны были обучить новобранцев на механика-водителя, командира отделения и санинструктора. Моей войсковой специальностью стали навыки «механа».
Призвался я осенью. В конце октября 1990 года было снежно и очень холодно. Но призывники на призывной пункт приехали, как говорится, кто в чём - в основном в летних трико и замызганных курточках. То есть, в том, с чем не жалко было расстаться: гражданскую одежду новобранцам обычно не возвращали. Когда построились, то на будущих солдат тогда ещё советской армии мы были похожи меньше всего. Скорее - на постояльцев спецприёмника после месячного заточения.
В поезд загрузились буднично, кое-кто со слезами от расставания с неожиданно появившимися на перроне мамами. Нет, по оставшимся дома девушкам не горевал никто. К кому-то эта грусть придёт немного позже, после письма из дома о том, что «она» «теперь любит другого».
Куда именно мы направляемся, пока никто не догадывался. О том, что едем в Литву, узнали только на Белорусском вокзале столицы, где во время пересадки провели около десяти часов.
В Каунасе выгрузились под утро. И первое, что бросилось в глаза, были зелёная травка на газонах и невероятной густоты туман – температура воздуха +2ºС там сильно отличалась от пензенских морозов. Вот тогда мы порадовались тому, что одеты легко.
Впрочем с гражданской одеждой нам очень скоро предстояло расстаться. Произошло это в предбаннике полковой бани, где нас раздели и постригли. Раздевал и затем одевал, но уже в армейскую форму, местный коптёр. Когда на большой тележке он вывез нам кучу одежды из полушерстяной ткани зелёного цвета и кипу сапог, о соответствии размерного ряда с индивидуальными особенностями призывников речи не велось вообще. В итоге на солдат в первый день своего нахождения в армии мы были похожи меньше всего. Но немного позже, уже в расположении роты, под чутким руководством старослужащего мы пристроили на форму отличительные знаки рода войск, пришили голубые шевроны с парашютиком. И тогда радости не было предела – плечи как-то сами расправились от понимания и гордости принадлежности к Воздушно-десантным войскам!
Первый же приём пищи опустил с небес на землю. Те, кто стоял на раздачу в столовой в очереди последними, поесть не успели, так как командиры ориентировались исключительно на первых вставших из-за стола. И только через неделю мы научились есть очень быстро – первое и второе блюда проглатывались меньше, чем за минуту.
Этот не самый полезный навык лично у меня сохранился до сих пор…
Подвиг и исключительность
С парашютом я прыгал и до армии, дело происходило в ДОСААФ. Возможно, именно это обстоятельство и стало причиной отбора меня в ВДВ. Однако очень долго я не понимал, как это могло повлиять на то, что меня зачислили в роту обучающихся на механика-водителя БТРа (бронетранспортёра – Корр.) и БМД (боевой машины десанта – Корр.), ведь с техникой дома я был, что называется, «на Вы». Не понимал, пока не увидел как из самолетов десантируется эта техника. В некоторых случаях это происходит вместе с экипажем. Уверен, что таких подвигов нет больше нигде в мире.
И это тоже, наравне с первой выданной на вещевом складе тельняшкой в голубую полоску, утвердило в мысли исключительности рода Воздушно-десантных войск.
С местными литовскими жителями я впервые столкнулся в самом городке Гайжюнай – туда нас отпускали в короткое увольнение на переговорный пункт. Литовская речь там была редкостью, большинство «лабусов» (так мы называли литовцев из-за их laba diena, то есть «добрый день» по-литовски) говорили на русском. Прозвище считалось безобидным, так происходило всё-таки из доброго пожелания.
Называл ли нас тогда кто-то оккупантами? Нет! Так как это было просто глупо – например, в моей роте служили несколько литовцев, которые вряд ли решились бы оккупировать свою собственную страну. И общее настроение у местного населения по отношению к нам, солдатам, было, неплохим.
Вспоминается один случай. В тот день меня отпустили на переговорный пункт для звонка домой, поздравить родных с Новым годом. Попал к самому началу обеденного перерыва и перспектива топтаться на крыльце почтамта в сильный влажный и пробирающий до косточек ветер совсем не радовала. И тут из служебного выхода появилась работница пункта, которая, как оказалось, шла домой на обед. Увидев меня, подошла, и, узнав, что я здесь делаю, предложила пройти к ней домой. Чтобы я смог позвонить с ее городского номера. Это тоже была литовка. Но ее отношение ко мне не выглядело чем-то странным, так как в самых первых числах января 1991 года мы были гражданами пока еще одной очень большой страны.
Никто, кроме нас!
Самый первый негатив в свой, солдатский, адрес я услышал только через 10 месяцев после начала срочки службы. Это произошло уже в Куанасе, куда меня направили для прохождения дальнейшей службы.
Наша часть располагалась в городе, то есть общение с местными жителями было частым. Некоторые из них работали в солдатской столовой или выполняли хозяйственные обязанности в полку. Этих мы вообще не считали людьми другой национальности. Но в центре Каунаса проблемы в общении всё же возникали.
Там есть замечательная улица с названием Лайсвес аллея, на которой продавались всякие вкусняшки в виде беляшей и пирожных. Так вот во время очередного увольнения в город, в которое мы отправились чуть ли не всем взводом, одна продавщица пирожков, за которыми мы выстроились в очередь, обвела нас злобным взглядом выцветших глаз и произнесла: «Вон, окупантай»…
Эта фраза перевода не требовала. Но было очень обидно.
Был и другой случай. В тот августовский день 1991 года рано утром мы ехали на полигон за город, где должны были прыгать с парашютом. И за несколько километров от аэродрома вдруг увидели перевернувшийся пассажирский автобус, вокруг которого бегали плачущие люди. Это был пригородный рейс, водитель не справился с управлением, уронил транспортное средство в кювет. Из баков уже вылилось топливо, автобус должен был с секунды на секунду взорваться. Пассажиры, оставшиеся в автобусе, обязательно погибли бы.
Естественно, наша небольшая колонна остановилась, и мы – без просьб и уговоров – поспешили на помощь. Да, пострадавших было много, их извлечение из перевернутого автобуса затруднялось вспыхнувшим пламенем. Но думали ли мы тогда об этом? О том, что могли пострадать сами? Конечно же, нет. Ведь на кону были жизни самых обычных граждан – стариков, женщин, детей.
Я до сих пор помню маленькую литовскую девочку, которую вырвал из огня. Когда она пришла в себя, то первое, что сделала – улыбнулась и что-то сказала на своем языке. А её заплаканная мама, склонив в благодарности голову, перевела: «Спасибо»…
Тогда я также понял, что добрые слова на всех языках звучат одинаково. Главное, чтобы шли они от души.
Когда мы покидали…
Я не помню, в какой именно момент строевой песней нашей отдельной специальной роты стала известная песенка «Когда мы покидали свой родимый край». Внедрил ее один из служивших в нашей роте украинцев, его голосу завидовали все полковые запевалы. Нет, музыкального образования у него не было, просто пел от всего сердца – размашисто, сочно, как умеет человек с исключительно русской душой.
С этой песней мы даже строевой смотр выиграли! Но это достижение стало чуть ли не единственной радостью зимой в начале 1992 года. Страна, в которой мы родились, выросли, где принимал присягу, больше не было. Первыми домой пошли – без приказа, а по собственному желанию – наши ротные литовцы. Впрочем, несколько недель они по одному или компаниями приходили в гости на КПП, даже домашнюю выпечку приносили в виде гостинцев. Почему-то всегда, практически во всех случаях, она была с тмином. До сих пор не люблю этот вкус и запах.
Последними в роте остались российские и украинские ребята. Различий между нами не было. Не то, чтобы мы их не видели – их действительно не существовало.
Я очень хорошо помню тот строевой смотр - последний перед выводом российских войск из Литвы. Наша сильно поредевшая рота, чеканя шаг на плацу, затянула:
Когда мы покидали свой родимый край
И молча уходили на восток,
Над тихим Доном, под старым кленом
Вдали я видел твой платок…
И через 35 лет эти строчки отзываются во мне болью. Болью от потери чего-то родного, утраты какой-то прошлой ценности, имеющей хрустальную хрупкость. Но я уверен, что время, так или иначе, расставит все по своим местам, вернув движение настоящего в единственно правильное русло.
С днём ВДВ!
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
«Стыдно за Европу!» Первушкин о сносе памятников и любви к Гарри Поттеру 
Глава пензенских афганцев: «Про нас не писали, что мы воюем» 
«Наши не безобразничали». Боевой летчик о том, как СССР покидал Афганистан